i am away & it's a way

12:19pm: do u wanna write a letter?
http://community.livejournal.com/1_way_letter/
Хотите найти неожиданное письмо?
Хотите отправить открытку неизвестно кому?
А я уже отправила.
Это не мелкое хулиганство, это та самая бесполезная чепуха, которая почему-то замечательная.
Ура.
Пользуясь случаем, хочу передать привет Дугласу Коупленду.
 

4:15am: если бы у меня действительно был бар, я бы назвала его "natural born killers"
борьба с холодом вынуждает меня делать чай с ромом, что само по себе - неплохо, но заодно и превращает мою квартиру в бар, где каждый новый чай с ромом - payback, и начинаю аккуратно разговаривать сама с собой (да, именно так, с собой я всегда наиболее осмотрительна), а потом засыпаю, и просыпаюсь внутри сна, и, конечно, не могу вспомнить, не только, где я, но и кто я.

1:50am: еще когда-то задолго до 27 мая 1973 года...
итало кальвино писал: "совершенно ясно, что сегодня мы живем уже не в мире чудаков, а среди людей, лишенных самой элементарной индивидуальности, до такой степени их личность сводится к абстрактной сумме заранее установленных норм поведения. Проблему теперь составляет не потеря части себя самого, а полная утрата всего себя - несуществование". Интересно, что сказал бы он сегодня, наблюдая за этой неизбежной гонкой, где каждый заменяется каждым, где все, создавая мнимую непохожесть, становятся копиями друг друга? я прогулялась до мусорного бака с четырьмя пакетами старого и ненужного, сейчас в час ночи, на лестничной площадке стояла женщина (мне кажется, киргизка), старая, моя соседка, и полами длинной, слишком роскошной для нее шубы подметала грязный пол, одновременно награждая меня недоверчивым взглядом, я проходила мимо, и с каждой новой ступенькой расстояние между нами росло, как и росло непонимание, я смотрела, как исчезают пакеты в раскрытой пасти мусорки, и это давало мне очередной, неизменный шанс, что завтра, сегодня, сейчас можно наградить себя новой индивидуальностью, набором качеств и мыслей, таким же удивительным и непредсказуемым, как эта шуба в прокуренном чреве моего дома.

1:02am: шопен как единственная константа
не могу смотреть ханеке, потому что он почему-то напоминает мне бергмана (но он не бергман), не могу смотреть келли, потому что он не напоминает прежнего келли, и только "тайную жизнь слов" можно превращать в "тайную жизнь снов", перемешивая с видениями, вареньем, слезами и джеймсом патриком данливи, который открывает мне тайную дверь из моей квартиры прямо в Нью-Йорк - и я иду заколдованными тропинками по центральному парку, царапая лицо ветками - прямо в мет, (а на самом деле я никогда туда не ходила), я думаю, что обязательно, хотя бы раз в год надо бывать в этом городе, жить этим городом, жить с этим городом - только тогда можно сохранять хрупкое хрустальное равновесие.

7:46pm: донни, привет, зима
а я в футболке
а я в кроссовках
а снег идет
прямо к дворнику
грустному
с метлой

3:31am: и скоро жозе гонсалез прилетит в москву
а в прошлый четверг, когда я проехала мимо его афиши, я вывернула голову так, что приятно хрустнула шея, а сегодня, я думаю, скорей бы пришла пятница, чтобы пойти, увидеть этого немногословного, простого человека, очень важного и очень настоящего, послушать его песни, которые всегда становятся частью личного разговора, поэтому, когда он будет смотреть в толпу - иногда, украдкой (как он это делает), и когда увидит меня, я уверена он вспомнит тот, другой концерт, в хельсинки, три года назад, когда каждую секунду должен был пойти дождь, как мягкий аккомпанемент его совершенной музыке.

2:17am: луковицы памяти
я шла и заметила в проеме двери, как человек, мужчина в рубашке в клетку, умывает лицо холодной водой, как когда-то в твоей квартире, а он заметил, что я заметила, это возвращенное воспоминание курсировало по коридору, вместе со мной, шло за моими шагами, так бывает, если порезать пальцы листами бумаги - маленький навязчивый дискомфорт, камешек в ботинке, ведь когда человек умывает лицо - он хочет забыть что-то не для того, чтобы ты вспомнил?

2:07am: параметры власти
Когда-то у меня была временная начальница. Назовем ее Светлана. В тот момент ей было очень тяжело - она ничего не понимала в этой работе. Старая начальница ушла, а новая еще не пришла. И была только я в промежутке. Я одна знала, что делать (звучит невероятно). Поэтому Светлана зависела от меня.
В то время Светлана звонила мне в среднем семь раз в день. Чаще - больше. Светлану все невыносимо боялись. Она могла уволить, могла говорить ледяным голосом - что было примерно одинаково плохо. Она носила черные брючные костюмы и идеальные белые рубашки. Иногда она расстегивала две верхние пуговицы - так что в вырезе мелькала ее грудь. Довольно эротично. Впрочем, это не имеет значения.
Ее любимым занятием было позвонить мне в десять утра: - Наташа, это Светлана (кто же еще). Наташа, ты уже на работе? Я потягивалась в кровати и откровенно зевала в трубку: - Конечно, Светлана, уже давно. (Никто раньше двенадцати не появлялся). - Наташа, покажи мне, пожалуйста, текст на субботний прайм. После этого предложения я обычно говорила: - Светлана, у меня второй звонок! И вешала трубку. Потом я спала еще полчаса, долго принимала душ, выбирала одежду, немного читала, пила чай, готовила завтрак, смотрела в окно, мечтала и собиралась на работу. Примерно после двух я приносила ей текст. Была вялая весна, хлипкая и безнадежная. Я знала, что через месяц меня ждет новый джоб оффер и Одесса. Я была чудовищным сотрудником - поздно приходила, рано уходила, медленно обедала и чуть не сожгла кабинет.
А потом я пришла к Светлане, подписывать заявление об увольнении. Она покрутила его в руках, взглянула на меня и спросила: - Наташа, тебя могло бы что-нибудь удержать? И я ничего не могла поделать, я смотрела на Светлану, а мои губы - сами по себе - расплывались в улыбке.

1:29am: маршрут
неожиданно появился довольно странный обычай, который я, конечно, пытаюсь считать знаком своей тайной связи с москвой, нашим общим заговором или ее жалкой подачкой мне, уж не знаю. Однажды, чаще в пятницу или в четверг (а может, вторник, который прикидывается средой) я выхожу из офиса ближе к четырем и иду самой длинной дорогой, вдоль бульвара - за сэндвичем в савбей. Мимо двух бомжей на остановке, палатки с блинами, детей с музыкальными инструментами, мимо дурацкого кафе, где невкусный кофе, мимо ресторана, где никогда никого нет, только официанты таращатся в окно, высматривая посетителей, мимо дружелюбных витрин магазина uk style и траффик, где покупать что-то - преступление, мимо музея (музея?), памятника гоголю, мимо маленького садика, мимо моего одноклассника, который не узнает меня, круглосуточного салона красоты "мой париж" (нет, ну это смешно), мимо перехода, мимо жадных глаз провинциальных красоток, мимо холодных людей, которые раздают листовки, мимо громкой музыки, визга, сирен, телефонных разговоров, - которые лезут в уши, и есть в этом, такая невообразимая, непроницаемая красота, пульс, ты чувствуешь, как бьется неуемное, буйное, эклектичное сердце этого города, совпадая с твоим пульсом, и с пульсом бомжа, и мальчика-школьника, который тащится из консерватории, и беззубого музыканта, не попадающего в ноты, и это так мелко, и так возвышенно. Потом я захожу в сабвей, покупаю сэндвич, и начинаю обратное путешествие, с белым свертком в руках, я сразу становлюсь свободнее, моложе, богаче, загадочней, я иду мимо всех этих людей назад, в офис, пока медленно наползает вечерняя темнота, пока они гадают, кто я на самом деле, пока они никогда не угадывают, пока я придумываю себе новую, невообразимую жизнь, прикрываясь каким-то сэндвичем, пока все выглядит таким мимолетным, таким незначительным и таким обязательным.

7:59pm: now is epic

зашла в маршрутку, где мужчина с продолговатым серым лицом взял в руки мыльницу и сфотографировал меня на визу. Спиной я прижималась к белому фону, он включил лампу, распечатал и вырезал мое лицо серыми страшными ножницами. Когда я ушла, он сел читать Диккенса. Есть в этом что-то непреходящее и монументальное - люди стали возвращаться к титанам - наша девушка-секретарь, например, читает Драйзера. А я иду по улице, говорю по телефону, вижу письмо из бразилии и все лучше понимаю, как все устраивается, утраивается, замедляется, ускоряется, как хорошо, что мы встретились в воскресенье, и я опять вспомнила есть только один миг, и этот миг - огромен. 

12:45am: джеймс патрик данливи
в прямоугольнике окна смиренно застыла голова старухи, замотанная платком. Она сидит ко мне спиной - в окружении почерневших от времени обоев в цветочек, она не знает, что я наблюдаю за ней, что стою по другую сторону стекла, а дождь умывает улицы. и я смотрю на нее, а она всё не поворачивается, нет, даже вообще - не шевелится - поздно, ночь, она не может уснуть, найти себе занятие, вокруг ничего не происходит, будто мир - вакуумная упаковка.
в рамках поиска книжек про нью-йорк, в руки попал джеймс патрик данливи - и с ним ничего нельзя поделать, эта горькая, поразительная интонация заставляет просто закрывать глаза, прекращать чтение, делать перерыв, переводить дыхание, в нем иногда так явно, неутомимо просвечивает селин, что это сродни чувству, когда ты впервые попадаешь, например,  в "смерть в кредит". я отказываюсь от всего, чтобы провести с ним вечер - скверный, радостный, короткий и длинный, я боюсь разочаровать его своими реакциями, я ищу по дороге домой эти ложные отражения нью-йорка в текстильщитти, чтобы разделить с ним тягучую, сладкую обреченность, я иду, внутри безопасного диалога, а нога застревает в гулкой, податливой грязи.   

12:34am: в чайке
голубая
мякоть
бассейна
бусины брызг
рассыпаются
вместе с руками пловцов
я чувствую один стремительный запах
ядовитый
выходящий как из тумана
обнимающий
ноги шея уши
становятся чужими свободными
и укутанные обманами
опускаются в вечные мягкие острые
лапы дна.

1:31am: цска-мю
английским болельщикам сказали
оставаться на своих местах -
они сидели
притихшие и холодные
в зоне
отчуждения
боялись пошевелиться
после
матча-пустышки,
когда футбол теряет поэзию,
превращается в этот беззубый фарс,
становится не по себе,
хочется быстрее,
бежать со стадиона
бездумно,
только бы не видеть
как идет восьмилетний мальчик,
понурый,
опустив голову.

12:38am: первое, двадцать второе, тринадцатое (один)
новая женщина косметолог
совсем не походит на предыдущую
очень сильно
прижимает сухую горячую
руку
прямо к лицу
так что вдруг получается,
что
я целую ее ладонь.

1:36am: метрополитен

иногда ты становишься вдруг, может и против своей воли, участником чего-то непонятного, но очень важного.
я ехала в метро, ночью, во время, близкое к последнему поезду и напротив меня сидели двое. Один из них был похож на мессию, на то как я его себе представляю, (хотя обычно я его не представляю) - но вот тут сразу, как вспышка - он должен выглядеть именно так - высокий, худой, темные волосы, усы, борода, губы тонкие, отчетливые, лоб массивный, выступающий, скулы резкие, движения - выверенные, спина прямая, поза - в которой читается сразу и достоинство, и умиротворение, вообще, лицо - его мужественное и беззащитное, и очень открытое - созданное безупречно, вовсе не похоже на лицо человека - скорее на собор - торжественный, вдруг появляющийся из-за деревьев, когда ты идешь по незнакомому городу. 
Голос его - ровный, твердый звучал выше шума, как музыка, но я не могла понять слов, будто он говорил на одному ему известном языке. Рядом с ним сидел мальчик - сильно моложе, цыпленочек, с белесыми волосами, бровями, глазами такими - лучистыми, было видно, как старательно он одевался - как повязывал шарф, раз десять как минимум, как подбирал ботинки к джинсам, и все равно в его внешнем виде - было только это - желание кому-то понравиться, детское, вымученное. Он совсем не умел держать дистанцию, его тело - непослушное, хрупкое, то и дело приближалось к первому слишком близко, а улыбка его граничила с безумием, она была чистой, несдержанной. Они были очень разные, эти двое, и очень похожие, словно ангелы, которых послали на прогулку - проверить, что там творится у людей на земле, даже рюкзак найки выдали, чтобы никто ничего не заподозрил (никогда не видела таких в продаже), и вот они ехали, разговаривали, на ночном поезде, а когда я вышла, и увидела, что они все-таки исчезли (вместе с поездом), то это было так нереально, что стало невозможно отличить от правды.

11:54pm: информаторы

если бы я сейчас стала снимать кино (ага) - то это тоже была бы одна сплошная картинка непрекращающихся удовольствий - глубокое синее небо, красная открытая машина, мальчик, девочка, бронзовая кожа, волосы длинные, перемешанные, глаза - пустые счастливые пустынные глупые и летят они - и вокруг них зеленые слоны, небоскребы-летающие тарелки, ананасовые заросли, а они (герои) - ну ничего не замечают, только несутся, вперед, дальше, быстрее, пока не врезаются в бетонную стену, или, например, историю про то, как девушка в длинном мягком платье заходит в лес, ложится на землю, ветки царапают, а она начинает себя фотографировать, и никого, никого нет, в целом мире - в целом большом лесу,
как же так истон элис может превратиться в бориса виана, я даже прочитала его книжку в кратком содержании (там история про отца и сына - на самом деле совсем по-другому разворачивается) ну или мне это просто кажется? 

3:09am: жилетка
мама привезла брату жилетку - похожую на те, в которых ходят спасатели малибу. только коричневую.
волнуясь, что ошиблась с размером, мама попросила его немедленно ее померить.
миша надел ее, и стал похож на плюшевого медведя, и сказал: - отлично, буду спать в ней, если что.
мама стала смеяться, а я думала про это "если что", например, отключат электричество или вдруг будет невиданный мороз, и тогда мой брат миша, действительно! на самом деле, будет лежать в кровати, напялив на себя дутую коричневую жилетку, накрывшись четырьмя одеялами и смотря в окно, заснеженное белое.

2:57am: фантазии более или менее
хожу одной и той же дорогой - через желтый, оранжевый, бурый, яркий лес на детской площадке, хожу, зевая, хожу, провожая минуты утра, когда еще не начался день на работе, хожу свободная, хожу мимо незнакомого мальчика лет шестнадцати, он носит толстовку с капюшоном, стоит ко мне спиной, курит первую перед школой (или последнюю перед школой) сигарету, и я всегда останавливаюсь на секунду, чтобы поставить себя на его место, разыграть маленькую сцену в голове - это я вожу носком по земле, у меня першит в горле, и кружится голова, это я думаю, прогулять ли первый урок, глядя на зашторенные окна? и как легко, невесомо, я становлюсь этим мальчиком, и думаю, главное, чтобы он не обернулся, случайно, однажды, ведь тогда может, оказаться, что он увидит как я стою и смотрю - а это даже хуже чем,  если кто-то замечает, что ты разглядываешь себя в зеркале.  

2:38am: путешествуя по америке
когда мы наконец-то поедем, будет уже довольно поздно, ты сидишь и видишь - что вечер - как хорошо заваренный чай - черный и спокойный, планомерно скрывает все, растворяется в темноте, так, в сумерках мы с соней пойдем спать назад, чтобы перекатываться как сардины в банке - с бока на бок, открывать и снова закрывать глаза, слышать звуки, не понимая о чем они, пока наш фургон, виляя и торопясь, будет преодолевать настоящую, хмурую американскую ночь.

1:36am: изобретать велосипед
А потом я каталась на своем детском розовом велосипеде по walmart, и я видела, как нависали другие, взрослые дорогие велосипеды. Блестящий пол и равномерное скольжение, меня шатало, заваливало из стороны в другую, я высчитывала про себя: секунда, две, сейчас я врежусь в одну из полок, и это запустит безупречный механизм энтропии, все начнет падать и рушиться, и подчинится спонтанному, неожиданному хаосу. Так я и ехала несколько метров, счастливых беззаботных метров, безнаказанная, никем не регулируемая, анархистка.  

1:06am: fair enough
дженни с марком взяли меня с собой на домашнюю вечеринку в старой части города, их друг джона (далее - дин мориарти) и его девушка анита (француженка) устроили гаражную распродажу и на следующий день переезжали в сиэттл. Выручить удалось совсем не много (тридцать восемь долларов), оставшиеся вещи (шкафы, столы, стулья, миксеры, игрушечные пистолеты, туфли, нижнее белье соседки!, маски, парики, халаты, открытки, журналы, скульптуры собак!) они раздавали друзьям, коих оказалось пять (включая меня). Мы сидели на улице (потому что дома у них не было, они жили в фургоне) вокруг большого стола (bread and booze), вокруг стояли круглые зеркала, висели непроданные вещи, бегали собаки с хвостами-метелками (собаки тоже переезжали в сиэттл), все это как минимум было абсурднее сумасшедшего чаепития в тысячу пятьсот миллионов раз. Джона (дин) - плотник и путешественник, кулинар и великолепный оратор, вел со мной пространную беседу о правильном внедрении коммунизма и об идеальном государстве (не платона), причем, он больше слушал, а я скорее, не говорила, а кидала ему реплики, каждая из которых превосходила другую по степени абсурда, к тому же периодически я забывала английский и переходила на необъяснимый одноклеточный уровень изложения мысли, джона же не терял интереса к нашему диалогу, кивая: fair enough, fair enough, я же, завороженная абсолютной категоричностью этого выражения, вела внутреннее исследования, пытаясь вспомнить какие-либо абстрактные ситуации, подходящие под определение "fair enough". И получалось, что ничего не может быть на самом деле "fair enough", совершенно ничего! И то, как неожиданно мы напились, и то, как стали натягивать на себя все эти дурацкие шляпы и маски, и как хохотали, и как джона сказал в конце: "берите все, что хотите", и как он просил нас остаться еще чуть-чуть, хотя мы уже уходили, (и это было очень неловко), и то, как стоял он, все так же, в одной из шляп, которая старше его (и которая делала его старше), и как смотрел он нам вслед, пока мы шли, чуть покачиваясь, как деревья, и как мы уже ничего для него не значили (хочется так думать). и это была одна из тех редких вечеринок, где веселое перемешано с грустным, где не отличить одно от другого.

12:51am: лас-вегас месяц назад, лас-вегас месяц вперед
или вот, например, когда начинается буря в лас-вегасе, мы садимся в машину марка, чтобы ехать в университет, хотя на самом деле до него можно дойти за пять минут, но буря пускает пыль в глаза, мы садимся в машину, плечи липнут к сиденьям, тяжело говорить от жары, город вымер, никто не встречается нам по пути, огромный университетский городок как зарисовка из фильмов ужасов, дженни тихонько спрашивает: - это что, конец света? и мое трое - последние, кто ничего не знает?
и она начинает смеяться, обнимать марка и трясти рыжими волосами, и почему-то кажется, что это такая странная, и замечательная, и опасная, и умиротворяющая минута, словно мы случайно нашли то, что никто до нас не находил.

12:43am: как много
кажется, что все лето я провела в долгом, смутном ожидании, когда же это случится, помню, как я стояла на светофоре, и будто не было ничего, или все, что было - было ничего, ничего вразумительного сказать не могу, только плоские цифры отживших месяцев ведут свой отчет, до того легкого, незаметного момента, когда я с желтой сумкой выйду из дома, когда взлетит мой самолет, когда исчезнут любые связи и появятся новые, вот недоступен телефон, нет интернета, мысли летают по воздуху, как бумажные самолетики, запущенные из другого измерения.

2:32pm: light is on, but nobody is at home (7)

If you will point in your memory

All these places

Where you ever been

Stuck

loved

forgotten

had breakfast

lied

laid,

accidental meetings

when you’ve been

smart

small

like mountain

with lipstick

embarrassed

charming

It will grow into movie

Switching frames

Running rabbit

You will notice yourself

From the other side

As a hero

To be proud of

Or arousing the feeling

That’s first time

To see

this simple

difficult

wrong

man.

 

2:31pm: light is on, but nobody is at home (6)

evening was grey or black or white

not memory catchy

just a very ordinary

evening

i was going home

to fight

with my monsters

inside

i was not waiting for something good or bad or something

there was little girl in pink dress very close to me

walking her dog sniffing

she was like magic lamp switched on

crappy one

but very bright

i was sorry to this girl

i believed that her dog

will lose control

break her sweetie dolly dress

and you know, everything

innocent world

and frail vibe

between this evening and time she becomes

old and wise

and her dog got away

jumped to me

i remember her big glassy stare

messy

pink spot

hot

cold

wet

strong

dog's

mouth

fear fear fear